Главная страница 1страница 2 ... страница 18страница 19

Иван Корсак Тайна святого Арсения \роман\

Последний любовник императрицы \русск. вариант\

1

Под звонким старинным сводом каждое слово, даже сказанное потихоньку, осмотрительно и вкрадчиво, звучало особенно выразительно. Те слова из уст суровых судей с задеревенелыми лицами, скованными судорожным страхом от присутствия императрицы, почтенных сановников, Орлова, Глебова и Шешковского, те слова с удивительной легкостью поднимались в высь, зато падали оттуда на плечи митрополита тяжелыми камнями.

Судили митрополита Ростовского Арсения Мациевича.

Желтоватый свет многочисленных свеч делал старшими и более сухими лица высоких иерархов Тимофея Московского, Амвросия Крутицкого, Димитрия Новгородского, Афанасия Тверского, Гавриила Санкт-Петербургского, сидевшими в ряд, и даже лицо самого молодого, тридцатишестилетнего епископа Гедеона Псковского, привычно резвого и непоседливого за церковными стенами, казалось сейчас вырезанным из старой пересушенной липы.

С ближайшим окружением императрица Екатерина Вторая сидела молча поодаль, и только пламя свеч отблескивало то на одном драгоценном камне ее наряда, то на другом, словно перебегало от легкого движения головы из брильянта на брильянт.

Митрополиту не подали стул, он стоял перед судом в полном облачении, которое полагалось его сану, стоял и мысленно молился, чтобы даровало небо терпение и смиренности, чтобы, привычно порывистому и пылкому, ему не изменила рассудительность.

В свои лета, которые тихо шелестели за спиной, Арсений Мациевич не мог обижаться на светских судей, потому что не судьи они ему - слишком много ведал о них. О недавнем подьячем, а в настоящее время обер-прокуроре Глебове, не только Петербургом и Москвой ходили легенды об умении давать и брать взятки, но и гуляли за лесами и перелесками самыми отдаленными губерниями. София Фредерика Августа Ангельт-Цербтская, перекрестка из выгоды, что из лютеранки стала православной Екатериной ІІ... Фактический руководитель Тайной экспедиции Шешковский, что, потешаясь и приветливо улыбаясь, лично выбивал палкой зубы самым почтенным дворянам... Треск, как будто сухую ветвь ломали через колено, белая эмаль на полу, окровавленный рот...

Нет, не судьи ему они. А епископы?

Не обижался на них митрополит. Одних он учил как член Синода, наставлял, выводил в высокий духовный сан, с другими хлеб делил из одного стола. Не было обиды за измену - “и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим.”. В душе Арсений не корил их также за страх, потому что слишком хорошо был осведомлен с обычаями трона. Единственная тревога, единственная боль допекала ему, словно кто иглой кольнул в сердце и не вынул ее, а только крутил там ею и бередил раз за разом свежую ту рану.

Если сейчас у монастырей и церквей заберут землю и поместья (а уже рыщут по церквям офицеры, описывая, словно арестантское, все церковное добро, вплоть до подсвечника, до алтарей), то не будет принадлежать больше Церковь Христу, а Глебову и Шешковскому.

Поднялся митрополит Димитрий Новгородский, поднялся медленно, без видимой охоты, и так же неохотно стал говорить, но как встретился взглядом с Глебовым, то мгновенно стал строже и голос его окреп.

- Не ты ли, владыка, писал, что Церковь Божья в настоящее время в беде и разрушении... Что ей нет спасения от хищных волков, которые губят и уничтожают имущество церковное, как будто безбожный и преступный царь Юлиан. И если ты, то справедливый ли ответ Коллегии Экономии Сенату? Такой стиль, такие вещи ужасные, резкие писались в ответе, почему-то говорится о Юлиане Отступнике, тогда как Коллегия Экономии существует лишь с 1701 года и сурово выполняет все указы Ее Императорского Величества. Какой же твой выбор, владыка, неужели на стороне недругов трона?

Митрополит Арсений медленно и трудно вдохнул на полную грудь, как будто собрался поднять непосильную ношу: он простудился в дороге, везли в Москву арестованного с большой спешкой, почти всюду вскачь, лишь время от времени меняя обессиленных и взмыленных коней.

В ту Вербницу тысяча семьсот шестьдесят третьего года снега еще не сошли, лишь на взгорьях, кое-где в незатенённой стороне, появлялись и чернели причудливые полоски нерастаявшей пашни - такой волнующий и такой коварный весенний воздух, такое чистое и звонкое, даже колышется, немыслимой голубизны небо, в котором неслышно плывут истосковавшиеся по родному краю грустные птичьи ключи; такой же голубизны несут реки последний лед, и себе звенящий, набравшись лазури небесной. Время пробуждения всего сущего, - умилённо наблюдал по сторонам Арсений с удивительным для себя покоем, - время светлых надежд, ожидания всегда волнующей Пасхальной ночи, пусть даже очень хмурой, но в которую неизменно сквозь мрак и темень пробьются звёзды... Но впереди еще Страстной четверг, еще нужно дожить.

Митрополит прокашлялся, собираясь ответить Димитрию. “Хороший он человек, - подумалось ему, - в сердитом вопросе и подсказку несложную спрятал: признай письмо своё ошибочным, согласись с правотой Коллегии Экономии - и тебе будет легче...”.

- Всевышний, Димитрий, человека создал свободным. Но предоставил право самому человеку свою стезю выбирать, - и митрополит, не мигая, посмотрел в глаза епископу.

В воцарившейся тишине лишь свечи потрескивали, как будто о чем-то между собой переговаривались, и Димитрий опустил глаза наземь.

Ишь, как закрутил хитрюга-митрополит, - над ухом Глебова нагнулся Шешковский, но прошептал так, чтобы слышно было и императрице. - Ко мне бы его, по-другому он бы заговорил”. Но императрица то ли не услышала, только у нее уголок уст дернулся непроизвольно.



- Разрешено ли тебе, владыка, самовольно менять текст анафемы, веками звучавший одинаково? - опомнился наконец митрополит Новгородский.

- Димитрий, ради Господа нашего Христа, не ступай на эту стезю... Умоляю тебя, Димитрий, - быстрее простонал, чем вымолвил митрополит.

Димитрию перед этим сон весьма странный приснился. Явился ему иерарх, чем-то похожий на митрополита Арсения, и латынью вынес приговор: “Как наши отцы, среди которых есть святые, жертвуя для церкви добро земное, проклинали воров этого добра, так и я, грешный и недостойный служитель Церкви Христовой, и не моими устами, а устами моих отцов, произношу тебе анафему и внезапную смерть...”

3

Митрополиту Арсению болело другое. С того памятного дня во дворике Киевской академии (вон сколько лет прошумело, сколько воды убежало в Днепре и родной для него реке Луге, на берегах которой он вырос в княжьем городе Владимире-Волынском), с того памятного дня суждено ему нести непростое бремя. Он сидел тогда, юный спудей, полуребенок, еще и усы не проклевывались, сидел на бесхитростно смастеренной деревянной скамье в уютном дворике академии. Наверное, он задремал на ласковом солнце (до утра штудировал Лукреция, так что даже круги разноцветные поплыли вместо букв перед глазами), как вдруг перед ним на дорожке появился незнакомый ему мужчина. Высокий, стройный, длинные волосы спадали на плечи – наверное, заслонил он собой солнце, потому что силуэт его как будто сиянием лёгеньким отсвечивал.

- Арсений, - молвил тот незнакомец. - Тебе уготован дар, который не многим выпадает. Ты будешь знать будущее, заглянуть сможешь через годы.

Парень недоуменно потер ладонью глаза, он понял, что задремал на солнцепёке.

- И свое даже знать буду? - переспросил для видимости.

- Нет, свое не дано никому. Но когда будешь знать судьбу других, то и будешь знать, чего тебе самому не нужно делать.

-А могу ли другим говорить об их будущности?

- Можешь.

- Разве они будут слушать предостережения?

- Господь Бог дал человеку свободу выбора.

Вдруг заколебался мальчишка.

- А как ведать буду, что это не сон?

- Фома Неверующий тоже до поры сомневался, - улыбнулся лишь незнакомец. - Чтобы знал, что не сон, возьми ...

Арсений проснулся, солнце поднялось и прижигало, на дорожке перед ним, конечно, никого уже не было. На память пришёл сон, парень бросил взгляд себе на ладонь.

На ладони лежал деревянный крестик на грубой ниточке, простой и нехитро изготовленный из темного дерева крестик.

... Когда Димитрий вспомнил об анафеме, Арсений за весь суд ужаснулся впервые. Он видел, как страх за жизнь митрополита Новгородского, за свой сан, толкнул его на тропинку беды. О себе Арсений не думал, он действительно изменил старинный текст таким образом, что толковать можно и как анафему императрице и другим обидчикам храмов, чья жадность к монастырским поместьям могла окончательно лишить независимости Церковь. Арсений ужаснулся духовной Димитриевой измене...

Но Димитрий уже не в силах был остановиться.

4

- Митрополит, шестого дня марта ты обратился в Синод с письмом... Все, что там написано, является обидой Величества Императорского.

- Горе нам, бедным архиереям, горе не от поган, а от своих, считающих себя овцами правоверными.

- Если бы черное и белое духовенство генерально было переведено на денежное жалование от казны, то и архиереям легче стало бы...

- Когда из чужой ладони питается архиерей, пусть и из ладони казны, то есть государственного мужа - то уже не архиерей... Сохрани же Господь государству быть без архиереев, - Арсений передохнул и минутку помолчал.- Иначе от древней нашей апостольской Церкви случится большая отступность. Иначе верх возьмет вера какая-то иная, а то и появится атеистическое государство...

...Суд шел уже не первый день. Императрица Екатерина Вторая слушала это все показно, без видимой охоты, безразлично поглядывая, как отблескивает пламя свеч на орденах Глебова и Шешковского, или рассматривая в выси, в полумраке суровые лики, нарисованные древними художниками, лики, которые от ослабевшего света становились еще суровее. В действительности, ей стоило немалых усилий держать себя в руках, потому что в душе пылал как бы жар, и каждое слово задиристого митрополита внезапным ветром порождало новые вспышки пламени. “Какой неискренний этот митрополит, - думалось императрице. - Здесь говорит одно, с паствой другое...”.

Три дня перед тем ей положили на стол дежурное донесение о разговорах митрополита в Ростове. “Высочество наше неприродная и в Законе нетвердая, и не подлежало бы ей престола принимать, - говорил где-то Арсений Мациевич в близком кругу, - а следовало бы Ивану Антоновичу. Все не постоянное, и не берегут настоящих наследников”.

5

К судебному процессу по делу митрополита императрица Екатерина ІІ готовилась предварительно: осмотрительно и вкрадчиво выспрашивала мнения сановников, лично перелистала, брезгливо сплевывая на пальцы, не одну сотню замусоленных страниц из донесений сыщиков Тайной экспедиции. Ей не было кого бояться, потому что одни в могиле, а другие за неподвижными казематными стенами, оставалось последнее прибежище для возможной оппозиции трону - Церковь. Уже давно за высшим духовенством длилась достаточно плотная слежка, и она таки давала пользу. Еще в памяти, как архиепископ Варлаам получил ссылку за то, что в частном письме вместо слов “Ее Императорское Величество” написал просто “Ее Величество”.

Для императрицы дело Арсения Мациевича не было лишь его делом, угроза виделась ей куда более широкой и более опасной. В действительности, по ее мнению, ростовский митрополит выступал от всего высшего епископата, доходили даже слухи, что при последующих поборах и конфискации имущества церквей дело может дойти до запрещения вообще отправлять Службу Божью во всем государстве.

Императрица пригласила как-то Степана Ивановича Шешковского и напрямик, без хитростей и выкрутасов, глядя не мигая ему в глаза, спросила:

- Вы знаете в Тайной экспедиции даже больше, чем генерал-прокурор Глебов... Как бы вы посоветовали сделать с тем духовенством, которое не стало надежной подпорой трона?

- А они все одним миром мазаны, - выдержал взгляд Шешковский, и добродушная улыбка разъехалась на его продолговатом лице. - А вы кого-то одного выдерните и показательную науку задайте...

- Вы советуете мне устроить бунт иерархов? - одна бровь императрицы медленно поползла вверх, другая же осталась на месте, как будто примёрзла.

- Нет, Ваше императорское величество, - покрутил головой Шешковский, как будто удобнее приспосабливал ее на коротком теле, а тогда опустил глаза на рукоять своей знаменитой палицы. - Нет, выдернуть можно одного, а остальные высокие душпастыри должны сами осудить его.

- А как не осудят? - бровь императрицы так же медленно опустилась, только уста сжались.

- Осудят, ещё как. - Степан Иванович продолжал пристально рассматривать причудливо вырезанную и украшенную рукоять своей сподручной палицы, словно именно она была как раз главной темой их беседы. - Доказательств, которые будут побуждать, достаточно.

Шешковский хорошо знал, о чем говорил императрице. Легче всего, по его мнению, было с митрополитом Димитрием - ему лично, а не храмам, Екатерина ІІ даровала тысячу душ крепостных сразу после своего восхождения на престол. Степан Иванович вдумчиво и не спеша перечитывал частные письма и Амвросия, и Тимофея, которые сами вслух боялись противоречить властным намерениям, но к этому словно подталкивали митрополита Ростовского, именуя его в письмах “великодушным”, “бодрым”, “искренним и крайним благодетелем” - списки из тех писем надежно хранятся в Тайной экспедиции, в Петропавловской крепости. Шешковский знал также, что напрасным будет заступничество и светского сановитого люда. Бестужев-Рюмин попробовал было написать императрице сдержанное, деликатное письмо, но получил - и слава Богу! - от ее императорского величества полный отпор: “Я чаю ни при каком государе столько заступления не было за оскорбителя Величества, как ныне за арестованного всем Синодом Митр. Ростовского. И не знаю, какую я бы причину подала сомневаться о моем милосердии и человеколюбии. Прежде сего и без всякой церемонии и формы, не по столь еще важным делам, преосвященным головы ссекали”.

3

... Суд между тем, хотя и медленно, изо дня в день продвигался вперед, досадные слова обвинений отлетали от старинных стен, поднимались к своду и тяжелыми камнями падали на старческую голову Арсения.

- Это ты, митрополит, осмелился послать неучтивое письмо в Санкт-Петербург, которое вручено Высочеству на собрании генералитета иеромонахом Лукой и прочитано с остановкой секретарём... Это письмо большой гнев государев повлек, а оный схимник со страха ум потерял, был послан в Невский монастырь, где шесть недель держали под караулом и до сих пор в келье замкнут он под надзором. Это ты, митрополит, виновник...

- Почему восстал ты, митрополит, против воли императрицы, которая зовет нас придерживаться правил ума, избавиться от мирской хозяйственной суеты и на государственном жаловании служить лишь Богу? Зачем тебе табун из шестисот коней и десятки тысяч десятин земли, если без хлопот нас казна прокормит?

- Не ты ли, митрополит, нападал на архиереев за послушание императорскому трону, не за то ли обзывал их: “как псы немые, не лая, смотрят?”

После дежурного заседания суда, уже на паперти, Шешковский, по привычке лукаво прищуря глаз, закинул Глебову:


следующая страница >>
Смотрите также:
Иван Корсак Тайна святого Арсения \роман\ Последний любовник императрицы \русск
1899.54kb.
Луи Мари Гриньон де Монфор. Его маленький трактат "Тайна Пресвятой Богородицы" Св. Гриньон де Монфор. Тайна Пресвятой Богородицы. Перевод М. Н. Гаврилова
167.85kb.
Тайна Йом Кипура через призму святого языка: искупление, львы и смола
95.13kb.
В одной из русских народных сказок про Иван Царевича сказано, что Иван царевич выбрал свой путь победы над Кощеем бессмертным
109.72kb.
V. M. Markovics: Hajnády Zoltán, Az orosz regény (Русский роман) // Slavica. XXV. 1991, 279-281
98.05kb.
Слово в день Св. Вмч. Димитрия Солунского. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. «Велика обрете в бедах тя поборника вселенная, страстотерпче»
34.19kb.
Боровик Генрих Авиэзерович) пролог роман-эссе журнал «роман-газета», №2 (1080), 1988
3612.82kb.
Детективный роман возник на задворках литературы, посвященной "громким процессам". Впрочем, с этой литературой связан также роман типа "Графа Монте-Кристо"
86.46kb.
Попко. Отец мечтал, чтобы оба его сына старший Иван
29.5kb.
Bottom of Form А. Мощанский
705.69kb.
Савватиева пустынь
101.85kb.
«Тайна обычной соли»
64.11kb.